Французские истории с русским акцентом
Почему иностранная детская литература может быть интересна взрослому российскому читателю? Как сильно различаются книжный оригинал и его перевод, стили французских и русских авторов, темы произведений для детей и для взрослых? Об этом журналу NewTone рассказала петербургская писательница и переводчица с французского Ася Петрова.
NT: Почему вы стали писать и переводить именно для детей?
А.П.: Это случайно получилось. Я не собиралась заниматься детской литературой, я собиралась просто писать. И перевела я, кстати, гораздо больше взрослых книг. И пишу я сейчас свой второй взрослый роман. И на мои встречи с читателями приходят взрослые. Недавно была встреча в детской библиотеке имени Пушкина. Пришли только взрослые! То есть мои детские книги охотно читают взрослые. Это забавно. Обычно хороших взрослых авторов переселяют постепенно в детскую литературу — как Киплинга или Стивенсона. А тут наоборот. Меня из детской переселяют во взрослую. Но я не сопротивляюсь (смеется). Это живой литературный процесс. Я всегда говорю, что моя книга предназначена для того читателя, который ее прочитает. У меня нет четкого ориентира в плане аудитории. А детская литература, детский и подростковый мир — он манит, конечно. Потому что в детстве многое сокрыто. Когда мы говорим о детстве, мы что-то в себе открываем, детство — это своего рода ресурс, сила. Детство для меня очень интересно с психологической точки зрения. Поэтому я продолжаю писать для подростков.
NT: Как вы «погружаетесь» в детский мир? Примеряете роль подростка на себя, «вытаскиваете» свои воспоминания или пишете про знакомых ребят?
А.П.: По-разному бывает. Раньше у меня было странное чувство, что во мне словно уживаются два человека: взрослый и ребенок. Я даже могла в любой момент заговорить детским голосом. И, соответственно, написать что-то от лица ребенка/подростка было легко. Когда я работала над «Волками на парашютах», «ребенок» просто писал текст за меня. Сейчас все иначе, «внутреннего ребенка» я загнала куда-то глубоко в подсознание, поэтому творческие методы у меня изменились. Раньше я сама была своим персонажем или даже своими персонажами во множественном числе. Теперь я придумываю героев и вживаюсь в них до такой степени, что мне хочется плакать, когда с ними происходит что-то плохое, смеяться, кричать, ликовать, когда у них все хорошо. Меня пока не тошнит, как Флобера из-за Эммы Бовари, но я испытываю сильные эмоции. Это я сейчас говорю и о детском, и о взрослом.
NT: На какие серьезные темы вы ведете разговор с юными читателями?
А.П.: Да почти на какие угодно. Мне легче сказать, о чем я не разговариваю: например, я не пишу о сексе, инцесте, гомосексуализме. Но это просто потому, что меня саму не очень интересуют такие темы. Если бы интересовали, я бы придумала, как тактично поговорить об этом с подростками. Я пишу о страхах, о тревоге, о взрослении, об одиночестве, о лжи, о поисках правды, об эгоизме, о любви. Много о чем. В каждом моем рассказе и в каждой повести есть ярко выраженная проблематика.
NT: Хотели бы вы написать детскую книгу на французском языке? О чем она была бы?
А.П.: Не знаю. Наверное, если бы я писала по-французски, мои мысли формулировались бы по-новому, так что никакой заранее намеченный план здесь бы не сработал. Пока что я хочу написать подростковую повесть на русском языке. Давно ее придумала, пока у меня написана всего одна страница — но это уже что-то, правда? Вот взрослую книгу закончу весной, а летом возьмусь за эту повесть. Обещаю себе.
NT: Как вы подбираете книги для перевода?
А.П.: Иногда издательства предлагают что-то интересное, иногда кто-то из французских коллег советует, иногда в Париже в магазине вдруг что-то нахожу, иногда знакомлюсь с автором на какой-нибудь конференции и влюбляюсь в книгу. Так, например, было с произведением Аньес Дезарт «Ты мне не нравишься».
NT: Перед тем как перевести книгу с французского, вы изучаете биографию автора, отзывы на произведение, переводы книги на другие языки?
А.П.: Нет. Меня абсолютно не интересуют «привходящие» обстоятельства: важен только сам текст. Если текст меня интригует, удивляет, если я хочу его перевести, я его возьму, даже если он будет совершенно провальным в коммерческом плане, а его автор окажется страшным чумазым чудищем (смеется).
NT: Как вы перерабатываете произведение, написанное для французских детей, чтобы оно было интересно русским детям?
А.П.: Никак! Я бы не стала браться за книгу, которую надо переработать, чтобы сделать ее интересной. Дети во Франции не так сильно отличаются от детей в России. Это взрослые отличаются, а дети — нет.
NT: Каким образом вы адаптируете для русских читателей игру слов, фразеологизмы?
А.П.: Не люблю слово «адаптация». Я не адаптирую. Если во французском оригинале есть игра слов, то и я играю с русскими словами. Там потеряю, здесь компенсирую, переставлю местами, придумаю ритм, рифму, каламбур. Для фразеологизмов чаще всего есть готовый перевод. Если нет — изобретаю собственный.
NT: Вы переводите имена, названия географических объектов такими, какими они есть в оригинале произведения, или придумываете аналоги, понятные нашему читателю?
А.П.: Русифицирую крайне редко. Например, если в книжке действует животное, которое в русском языке другого рода, меняю имя и пол персонажа. А так стараюсь не трогать оригинал — зачем?
NT: Что важнее передать — мысль или слово?
А.П.: В хорошей литературе мысль от слова не отделяется. Это вот сейчас, когда я с вами говорю, у меня мысль может бежать впереди слова или наоборот. А в литературном тексте все спаяно. Поэтому я анализирую, прежде всего, язык, пытаюсь понять, почему автор говорит именно на таком языке, использует именно такие приемы, и уже потом перевожу. Форма очень важна. Одну и ту же мысль можно выразить по-разному, и тогда смысловой оттенок поменяется. Например, я могу сказать: «Я люблю этого автора». А могу сказать: «Я этого автора, в общем, люблю». Мысль вроде бы одна. Но что-то в языке слегка поменялось — и все. Оттенок уже другой.
NT: Считаете ли вы, что перевод книги — это уже новое произведение?
А.П.: Безусловно, нет. Если перевод оказывается новой книгой, значит, он плохой. В переводе должно быть как можно больше автора и как можно меньше переводчика.
NT: Какой герой, книгу про которого вы переводили, ближе всего вам?
А.П.: А вот нет такого героя. И вообще, по-моему, сейчас время безгеройное. Ну, Гарри Поттер, но он не мой герой, — а кто еще?
Есть писатели, которые мне ближе по каким-то параметрам. Например, мой любимый Бернар Фрио, если говорить о детской литературе. Мне нравится его абсурд, эклектичность в плане жанров и форм, его экспериментаторство, юмор.
NT: Какое произведение Бернара Фрио вы посоветуете прочитать и почему?
А.П.: Мне нравится, что Фрио никого не идеализирует — ни детей, ни взрослых. У него в рассказе запросто плохими могут оказаться все. Раз — и все плохие. А в другом рассказе все хорошие. И никакой морали, никаких объяснений, никаких советов от умного автора глупому юному читателю. Фрио просто показывает жизнь глазами детей — разных детей — получается реалистично до абсурда. Еще я ценю Фрио за жанровое разнообразие, за игру со стилями. У него есть истории-детективы, истории-телеграммы, истории-письма, истории-объявления, сказки, истории в стихах. «Нетерпеливые истории» выходили на русском в моем переводе.
NT: Чем французские писатели отличаются от русских авторов?
А.П.: Главным образом отношением к языку, я думаю. Французский очень пластичен, музыкален, в нем легко что-то срифмовать, обыграть с помощью звуков. Самые интересные современные французские писатели — это, условно говоря, «языковые писатели»: Жак Превер придумал такое определение для себя, но оно подходит и другим авторам. Пьер Мишон, Паскаль Киньяр, Маилис де Керангаль, Жан Эшноз — они все отличаются тем, что экспериментируют с формой. Эти авторы рифмуют, используют разные языковые регистры: например, Киньяр играет с читателем, последовательно навязывая ему языковые клише, а Эшноз, наоборот, уходит от эклектики и чрезмерной экспрессии, создает подчеркнуто нейтральные по стилю тексты, но это тоже эксперимент. У нас, в русской литературе, такого почти нет, очень мало. Это не плохо и не хорошо. Просто это так.
Что почитать из современной русской прозы?
«Осень в карманах» Андрея Аствацатурова
«Комната страха» Вадима Левенталя
«Авиатор» Евгения Водолазкина
«Где нет зимы» Дины Сабитовой
«Фигурные скобки» Сергея Носова
«Щастье» Фигля-Мигля
«Горожане» Анны Матвеевой
NT: А в чем различия между французской литературой для детей и русской?
А.П.: У вас есть часов пять, чтобы меня послушать? Французская литература, не только детская, отличается от русской своим бесстрашием. Французские авторы хотят и умеют исследовать странности человеческой психологии, им нравятся патологии, аномалии, проблемы. Отечественная литература не такая продвинутая. Наши авторы аккуратненько затрагивают какие-то проблемные вопросы и тут же отступают, делают шаг назад; они не погружаются в хаос подростковой жизни. У нас детские писатели говорят о семье, приключениях, дружбе, школе. Конечно, есть исключения. Например, Наталья Евдокимова, Дарья Вильке, Нина Дашевская, Лариса Романовская, Евгения Басова, Анастасия Строкина. Хватает пальцев на руках. В целом, ни наши писатели, ни наши читатели не хотят по-настоящему разбираться со своим внутренним Я. Вот этим мы отличаемся от французов.
NT: Есть ли у вас любимая цитата на французском языке, которой можно охарактеризовать ваше творчество или лично вас?
А.П.: Цитаты у меня любимой нет, зато недавно произошла одна забавная ситуация, которая прекрасно меня описывает. Правда, не со мной, а с мужем. Он выступал перед детьми, и один мальчик спросил: «А вы оптимист или пессимист?» Муж ответил: «Оптимист, конечно!» На что мальчик сказал: «Ну я вас поздравляю». Это теперь моя любимая история. Потому что я как раз именно такой великий оптимист, который сам же себя с этим саркастично поздравляет.
NT: Какой ваш самый любимый книжный герой из детства?
А.П.: «Аня из Зеленых Мезонинов», наверное. Эта героиня восхищала меня своей силой, дерзостью, волевым характером. Мне кажется, в детстве у ребенка обязательно должна быть книжка с «участием» персонажа, с которого можно брать пример. Вот такой герой, преодолевающий трудности, переживающий драматические события, но при этом он не нюнит, а ведет себя стойко. Можно подумать, что я говорю о каком-то картонном идеальном однобоком персонаже, но, на самом деле, образ Ани очень сложный. Это свободолюбивая и живая героиня, страстная и романтическая личность. Мне хотелось такой быть.
Материал опубликован в журнале NewTone
